Саша застывает. Она не знает, кто такая Мари, но имя звучит так, будто он давно носит его в себе. Она подходит на шаг ближе, смотрит на него, не отрываясь:
— Какая Мари? Какие аасимары? Объяснись!
Марк смотрит на неё, и в его глазах — усталость, боль и что-то ещё, что она не может прочитать. Он молчит, но его молчание говорит больше, чем любые слова. Он выдыхает, опускает плечи и скрещивает руки на груди, а затем говорит с той твёрдостью, которая появляется у человека, который устал объяснять одно и то же:
— Да какая тебе разница? Ты получила желания, получила то, что загадала. Что ещё тебе нужно? Разве не этого ты хотела — чтобы тебя не трогали, не буллили, чтобы ты перестала быть жертвой? Всё остальное — это уже не моя забота.
Саша смотрит на него, и её глаза вспыхивают от его безразличия. В груди поднимается раздражение, и она чувствует, как внутри закипает злость. Она не знает, откуда она берётся, но она вырывается наружу, прежде чем она успевает остановить себя:
— Я хотела, чтобы меня уважали! — говорит она громко, почти кричит. — А не огоньки какие-то! Я вижу чьи-то души, я вижу свет, я не понимаю, что это, и ты стоишь тут и говоришь, что мне должно быть достаточно?! Я не просила видеть их! Я просила, чтобы меня перестали бояться!
Она замолкает, тяжело дыша, сжимая кулаки. В комнате наступает тишина. Саша смотрит на Марка и чувствует, как внутри неё всё ещё бурлит что-то тёплое, требовательное, словно её душа хочет чего-то большего, чем просто уважение. И она не знает, что это. Но она хочет узнать.
Марк говорит спокойно, без тени прежней насмешки, и его голос звучит почти устало, но с той твёрдостью, которая появляется у человека, который объясняет одно и то же в сотый раз:
— Ты потомок аасимара, Ма… Саша. Видимо, у тебя в роду был аасимар, и с отпечатком Антихриста он проявился.
Саша смотрит на него и не до конца понимает его слова. Она видит, что он не отмазывается — он действительно пытается объяснить, и это удерживает её от того, чтобы взорваться снова. Она делает паузу, переваривает, потом переспрашивает, чуть тише:
— Что такое аасимар?
Марк выдыхает, как будто объясняет ребёнку что-то элементарное, и говорит, чуть склонив голову:
— Человек с частицей ангела.
Саша смотрит на него так, будто он только что сказал, что трава — это небо. Она открывает рот, чтобы возразить, но вдруг её осеняет. Он из ада. Он здесь. Значит, рай тоже есть. Она замолкает, переваривает, потом выдыхает, почти виновато:
— Ой… прости. Я поняла.
Марк не реагирует на её смущение. Он говорит спокойно, ровно, как будто они и не отвлекались:
— Ещё два желания. Давай поскорее.
Саша не сразу отвечает. Она смотрит на его кандалы, на их тяжесть, на то, как они висят на его запястьях, будто вросли в кожу. Она задумчиво говорит, будто пробует мысль на вкус:
— А ты не можешь их снять? Они выглядят так, будто если я желания все потрачу — ты обратно в ад попадёшь.
Марк слегка улыбается, и в этой улыбке проскальзывает что-то почти лёгкое, будто она сказала что-то смешное:
— Не, не, не. Я уже оттуда выбрался. А это — он побрякивает кандалами, и они звенят тихо, но тяжело — так, игрушка. Могу их снять в любой момент, но боюсь, что в тебя или в эту комнатушку часть кандалов отлетит.
Саша кивает, понимая, что он говорит серьёзно и что он действительно силён. Её взгляд цепляется за его руки, за шрамы, за то, как он держится. Она думает о том, почему он был в аду. Может, он грешник? Может, он заслужил то, что с ним случилось? И она уже открывает рот, чтобы спросить о Мари — кто она такая, почему он назвал её этим именем, — как Марк перебивает её, будто чувствуя, что она вот-вот задаст тот самый вопрос:
— Может, побыстрее что-нибудь придумаешь, Мари?
Саша замирает на секунду, потом смотрит на него с недоумением:
— Я не Мари…
Марк смотрит на неё, и его взгляд становится мягче, почти теплее, чем за всё время их разговора. Он говорит спокойно, но в его голосе слышится что-то странное — надежда, которую он не может скрыть:
— Пока что…
Саша чувствует, как внутри неё пробегает холодок. Она смотрит на него, в его глаза, и впервые за всё время ей кажется, что он видит в ней кого-то другого. Она делает шаг назад, прижимаясь спиной к стене, и её голос становится резче, когда она говорит:
— Не подходи.
Марк послушно делает шаг назад, поднимая руки в кандалах в примирительном жесте. Его лицо остаётся спокойным, почти безразличным, но Саша чувствует, что он просто даёт ей пространство.
— Хорошо. Два желания ещё. Давай поторапливайся, я не хочу здесь вечно сидеть.
Саша смотрит на него, чувствуя, как страх и раздражение смешиваются внутри неё в горячий ком. Она пытается говорить спокойно, но в голосе всё равно проскальзывают резкие нотки:
— Кто такая Мари? И почему ты назвал меня её именем?
Марк смотрит на неё, и в его взгляде появляется что-то похожее на надежду, будто он ждёт, что она вспомнит хотя бы крупицу того, что знала когда-то. Он говорит тихо, почти шёпотом, и его голос звучит так, будто он обращается не к Саше, а к той, кого уже нет:
— Ты…
Саша качает головой, будто пытаясь стряхнуть с себя чужое имя, и говорит, почти умоляюще:
— Нет. Я не Мари. О ком ты говоришь? Я Саша. Как родилась, как пошла в школу — я всегда была Сашей.
Марк медленно, аккуратно садится на пол. Он смотрит на неё снизу вверх, поджимает губы, стараясь не выдать ту боль, которая поднимается изнутри. Его голос становится тихим, почти сломленным, и в нём проскальзывает лёгкий всхлип, который он пытается подавить:
— Нет... пожалуйста. Давай ещё два желания — и закончим.
Саша видит его грусть. Она смотрит на мужчину, который сидит на полу её комнаты, и вдруг понимает, что он не просто усталый или злой — он потерянный. Она делает шаг вперёд, к нему, и говорит тихо, почти неуверенно:
— Я желаю, чтобы ты не видел во мне Мари.
Марк резко вскидывает голову. Его глаза загораются, голос становится резким и громким, почти криком:
— ПУНКТ 13!
Саша хмурится, вспоминая, что в книге были не только те страницы, которые она читала. Она поворачивается к столу, берёт в руки книгу в потёртом кожаном переплёте, быстро пролистывает несколько страниц, находит тот самый пункт и читает его вслух голосом, в котором слышится неприятное осознание:
— «Нельзя загадывать всё то, что связано с именем Мари…»
Она закрывает книгу, смотрит на Марка и говорит, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожит:
— Но ты же понимаешь, что я не она. Ты не сможешь вечно видеть во мне её.
Марк опускает взгляд в пол. Его голос звучит глухо, почти безжизненно, будто он говорит не ей, а самому себе:
— Смогу…
Саша делает шаг навстречу, останавливается прямо перед ним. Она не отводит глаз и говорит твёрдо, с той решимостью, которая появляется, когда больше нечего терять:
— Я желаю, чтобы ты перестал видеть во мне ту, чьё имя в твоей голове чаще всего проносится.
Марк медленно поднимает на неё глаза. Его лицо искажает боль, он молчит несколько секунд, а потом говорит, почти умоляя:
— Чтобы сделать это, разреши сходить в карманное измерение… Пожалуйста. Можно другое желание?
Его голос срывается на последних словах, и Саша видит, как из его глаз начинают капать слёзы. Она делает шаг вперёд и кладёт руку ему на плечо — осторожно, почти боязливо:
— Нет, Марк. Я разрешаю тебе зайти в карманное измерение — что бы это ни значило.
Марк смотрит на неё мгновение, будто хочет что-то сказать. А потом исчезает. Жёлтые искры вспыхивают вокруг него и гаснут, оставляя после себя только пустоту и тишину.
Саша стоит одна в комнате, с книгой в руках, и чувствует, как её сердце колотится где-то в горле. Она не знает, сколько времени проходит — минута, пять, десять. Она просто стоит и смотрит в пустое место, где только что сидел Марк.
А потом он возвращается.
Он стоит посреди комнаты, и Саша видит, что он плачет. Это существо, которое прошло через ад, которое старше её в сотни раз, которое смотрело в глаза смерти и пустоте — оно плачет. По его щекам текут слёзы, и он не пытается их скрыть. В его руках — изогнутый сосуд. Странный, ни на что не похожий, сделанный из материала, который она не может узнать. От сосуда исходит запах чего-то старого, почти забытого, с нотками корицы и пыли, будто его открыли впервые за тысячи лет. Он смотрит на неё мокрыми глазами и говорит, и голос его звучит так, будто это последний день в его жизни:
— Пожалуйста…
Саша смотрит на него. Ей хочется помочь, но она не знает, что делать. Она чувствует его боль, и она режет её сильнее, чем она готова признаться. Она выдавливает из себя слова, голос дрожит:
— Исполняй. Но что ты хочешь сделать?
Марк смотрит на сосуд. Его рука сжимает его. Он говорит тихо, почти безжизненно:
— Забыть её…
Он подносит сосуд к губам и выпивает его залпом, не отрываясь. Жидкость исчезает, и его тело начинает светиться — жёлтым, ровным, пульсирующим. Искры вырываются из его груди, собираются в одну точку, и с глухим стуком на пол падает жёлтый кристалл. Он лежит на полу, горячий, живой, пульсирующий.
Саша смотрит на кристалл, потом на Марка, и в её голове проносится мысль. Она понимает это резко, почти как удар: имя, которое чаще всего проносилось в его голове — это было его собственное имя. Он думал о себе, о том, кем он был, о том, что он потерял. Но она сказала «ту, чьё имя в твоей голове чаще всего проносится», и он выпил эту жидкость, чтобы забыть её. Но что если он забыл себя? Или забыл Мари? Она не знает. Она смотрит на него, на его пустые глаза, на кристалл на полу, и внутри неё всё переворачивается.
Sasha freezes. She doesn't know who Marie is, but the name sounds like he's been carrying it inside him for a long time. She steps closer, looking at him without looking away:
— What Marie? What Aasimar? Explain yourself!
Mark looks at her, and in his eyes — weariness, pain, and something else she can't read. He says nothing, but his silence speaks louder than any words. He exhales, drops his shoulders, crosses his arms over his chest, and then speaks with that firmness that comes from a man tired of explaining the same thing over and over:
— What difference does it make to you? You got your wishes, you got what you asked for. What more do you need? Isn't this what you wanted — to not be touched, not be bullied, to stop being a victim? Everything else is no longer my concern.
Sasha looks at him, and her eyes flare up at his indifference. Irritation rises in her chest, and she feels anger boiling inside her. She doesn't know where it comes from, but it bursts out before she can stop it:
— I wanted to be respected! — she says loudly, almost shouting. — Not some little lights! I can see people's souls, I see light, I don't understand what it is, and you stand there and tell me I should be satisfied?! I didn't ask to see them! I asked to stop being afraid!
She falls silent, breathing heavily, clenching her fists. The room falls quiet. Sasha looks at Mark and feels something warm and demanding still churning inside her, as if her soul wants something more than just respect. And she doesn't know what it is. But she wants to find out.
Mark speaks calmly, without a trace of his earlier mockery, his voice almost tired, but with that firmness that comes from someone explaining the same thing for the hundredth time:
— You are a descendant of an Aasimar, Ma… Sasha. Apparently, you had an Aasimar in your lineage, and with the imprint of the Antichrist, it manifested.
Sasha looks at him and doesn't fully understand his words. She sees that he's not making excuses — he's genuinely trying to explain, and that keeps her from exploding again. She pauses, processes it, then asks, a little quieter:
— What's an Aasimar?
Mark exhales, as if explaining something elementary to a child, and says, tilting his head slightly:
— A human with a particle of an angel.
Sasha looks at him as if he just said that grass is the sky. She opens her mouth to object, but then it hits her. He's from hell. He's here. So heaven must exist too. She falls silent, processes it, then exhales, almost guiltily:
— Oh… sorry. I get it.
Mark doesn't react to her embarrassment. He speaks calmly, evenly, as if they'd never deviated:
— Two more wishes. Let's hurry it up.
Sasha doesn't answer right away. She looks at his shackles, at their weight, at how they hang on his wrists as if fused to his skin. She says thoughtfully, as if tasting the thought:
— Can't you take them off? They look like if I use up all my wishes, you'll go back to hell.
Mark smiles slightly, and something almost light flickers in that smile, as if she'd said something funny:
— Nah, nah, nah. I'm already out of there. And this — he rattles the shackles, and they clink softly but heavily — is just a toy. I can take them off anytime, but I'm afraid part of the shackles might fly off into you or this little room.
Sasha nods, understanding that he's serious and that he really is powerful. Her gaze catches on his hands, his scars, the way he holds himself. She wonders why he was in hell. Maybe he's a sinner? Maybe he deserved what happened to him? And she's about to open her mouth to ask about Marie — who she is, why he called her by that name — when Mark cuts her off, as if sensing she's about to ask that very question:
— Maybe you'll think of something quicker, Marie?
Sasha freezes for a second, then looks at him in confusion:
— I'm not Marie…
Mark looks at her, and his gaze softens, almost warmer than it's been throughout their entire conversation. He speaks calmly, but there's something strange in his voice — hope he can't hide:
— Not yet…
Sasha feels a chill run down her spine. She looks at him, into his eyes, and for the first time it seems to her that he sees someone else in her. She steps back, pressing her back against the wall, and her voice sharpens as she says:
— Don't come closer.
Mark obediently steps back, raising his shackled hands in a conciliatory gesture. His face remains calm, almost indifferent, but Sasha senses that he's simply giving her space.
— Fine. Two wishes left. Let's get a move on, I don't want to sit here forever.
Sasha looks at him, feeling fear and irritation mix inside her into a hot lump. She tries to speak calmly, but sharp notes still slip into her voice:
— Who is Marie? And why did you call me by her name?
Mark looks at her, and something like hope appears in his gaze, as if he's waiting for her to remember at least a fragment of what she once knew. He speaks quietly, almost in a whisper, and his voice sounds as if he's addressing not Sasha, but someone who is no longer there:
— You…
Sasha shakes her head, as if trying to shake off someone else's name, and says, almost pleadingly:
— No. I'm not Marie. Who are you talking about? I'm Sasha. As long as I've been born, as long as I've been going to school — I've always been Sasha.
Mark slowly, carefully sits down on the floor. He looks up at her, presses his lips together, trying not to show the pain rising inside him. His voice becomes quiet, almost broken, and a slight sob slips through, which he tries to suppress:
— No... please. Let's just do the last two wishes — and be done with it.
Sasha sees his sorrow. She looks at the man sitting on the floor of her room and suddenly understands that he's not just tired or angry — he's lost. She steps forward, toward him, and says softly, almost uncertainly:
— I wish that you wouldn't see Marie in me.
Mark jerks his head up. His eyes flare, his voice becomes sharp and loud, almost a shout:
— CLAUSE 13!
Sasha frowns, remembering that the book contained more than just the pages she'd read. She turns to her desk, picks up the book in its worn leather binding, quickly flips through several pages, finds that very clause, and reads it aloud in a voice tinged with unpleasant realization:
— "You may not wish for anything connected to the name Marie…"
She closes the book, looks at Mark, and says, trying to keep her voice steady even though everything inside her is trembling:
— But you do understand that I'm not her. You can't see her in me forever.
Mark drops his gaze to the floor. His voice sounds hollow, almost lifeless, as if he's speaking not to her, but to himself:
— I can…
Sasha steps forward, stopping right in front of him. She doesn't look away and speaks firmly, with that resolve that appears when there's nothing left to lose:
— I wish that you would stop seeing in me the one whose name runs through your head most often.
Mark slowly raises his eyes to her. His face twists in pain, he is silent for a few seconds, and then speaks, almost begging:
— To do that, let me go to the pocket dimension… Please. Can you wish for something else?
His voice breaks on the last words, and Sasha sees tears begin to drip from his eyes. She steps forward and places her hand on his shoulder — carefully, almost timidly:
— No, Mark. I allow you to go to the pocket dimension — whatever that means.
Mark looks at her for a moment, as if he wants to say something. And then he disappears. Yellow sparks flare around him and fade, leaving behind only emptiness and silence.
Sasha stands alone in the room, the book in her hands, and feels her heart pounding somewhere in her throat. She doesn't know how much time passes — a minute, five, ten. She just stands and stares at the empty spot where Mark was sitting just moments ago.
And then he returns.
He stands in the middle of the room, and Sasha sees that he's crying. This being that has been through hell, that is hundreds of times older than her, that has looked into the eyes of death and emptiness — it is crying. Tears stream down his cheeks, and he doesn't try to hide them. In his hands is a curved vessel. Strange, unlike anything else, made of a material she cannot identify. From the vessel emanates the scent of something old, almost forgotten, with notes of cinnamon and dust, as if it's been opened for the first time in thousands of years. He looks at her with wet eyes and speaks, his voice sounding as if this is the last day of his life:
— Please…
Sasha looks at him. She wants to help, but she doesn't know what to do. She feels his pain, and it cuts her more deeply than she's willing to admit. She forces the words out, her voice trembling:
— Do it. But what do you want to do?
Mark looks at the vessel. His hand grips it. He speaks quietly, almost lifelessly:
— Forget her…
He raises the vessel to his lips and drinks it in one gulp, without stopping. The liquid disappears, and his body begins to glow — yellow, steady, pulsing. Sparks burst from his chest, gather into a single point, and with a dull thud, a yellow crystal falls to the floor. It lies there, hot, alive, pulsing.
Sasha looks at the crystal, then at Mark, and a thought races through her mind. She understands it suddenly, almost like a blow: the name that ran through his head most often — it was his own name. He was thinking about himself, about who he had been, about what he had lost. But she had said "the one whose name runs through your head most often," and he drank that liquid to forget her. But what if he forgot himself? Or forgot Marie? She doesn't know. She looks at him, at his empty eyes, at the crystal on the floor, and everything inside her turns upside down.
ns216.73.216.48da2
and then Add to home screen.